Неточные совпадения
Окончив речь, губернатор
пошел из залы, и дворяне шумно и оживленно, некоторые даже восторженно, последовали за ним и окружили его
в то время, как он надевал шубу и дружески разговаривал с губернским предводителем. Левин, желая во всё вникнуть и ничего не пропустить, стоял тут же
в толпе и слышал, как губернатор сказал: «Пожалуйста, передайте Марье Ивановне, что жена очень сожалеет, что она едет
в приют». И вслед затем дворяне весело разобрали шубы, и все поехали
в Собор.
«Я видел
в приюте слепых, как ходят эти несчастные, вытянув руки вперед, не зная, куда
идти. Но все человечество не есть ли такие же слепцы, не ходят ли они
в мире тоже ощупью?»
Мелко шагали мальчики и девочки
в однообразных пепельно-серых костюмах, должно быть сиротский
приют,
шли почтальоны, носильщики с вокзала, сиделки какой-то больницы, чиновники таможни, солдаты без оружия, и чем дальше двигалась толпа, тем очевиднее было, что
в ее хвосте уже действовало начало, организующее стихию. С полной очевидностью оно выявилось
в отряде конной полиции.
Что за заливцы, уголки,
приюты прохлады и лени, образуют узор берегов
в проливе! Вон там
идет глубоко
в холм ущелье, темное, как коридор, лесистое и такое узкое, что, кажется, ежеминутно грозит раздавить далеко запрятавшуюся туда деревеньку. Тут маленькая, обстановленная деревьями бухта, сонное затишье, где всегда темно и прохладно, где самый сильный ветер чуть-чуть рябит волны; там беспечно отдыхает вытащенная на берег лодка, уткнувшись одним концом
в воду, другим
в песок.
Вексель
в три тысячи рублей, выданный Марку Данилычу Сивковым, Дуня
послала по почте.
В письме к Поликарпу Андреичу, извещая о кончине отца, просила она, чтобы он, взяв половину денег
в благодарность за данный ей
приют, другую половину вручил бы отцу Прохору.
— Никогда он не
пойдет от меня
в приют! — уставившись
в пол, твердо произнес Шатов.
Хорошо, однако,
идти спать тому, кто живет
в Риме, кто наконец нашел себе помещение,
приют, но есть много простого деревенского народа, которому возвращаться домой слишком далеко, а нанять себе ночлег слишком дорого.
С этим она, обойдя с огнем всю квартиру, распорядилась внести свои вещи
в кабинет мужа, а сама наскоро умылась, сделала без всякой сторонней помощи довольно скромный туалет и,
послав человека за новою каретой, присела у мужниного письменного стола и написала: «Я еду к брату Григорию и через час возвращусь. Если вы ранее меня возвратитесь от княгини Казимиры, то распорядитесь избрать мне
в вашей квартире уголок для моего
приюта».
Мы
шли молча, как бы подавленные бакалейными запахами, которыми, казалось, даже складки наших пальто внезапно пропахли. Не обратив внимания ни на памятники Барклаю де-Толли и Кутузову, ни на ресторан Доминика,
в дверях которого толпились какие-то полинялые личности, ни на обе Морские, с веселыми
приютами Бореля и Таити, мы достигли Адмиралтейской площади, и тут я вновь почувствовал необходимость сказать несколько прочувствованных слов.
Бедное насекомое, обретя тепло и
приют в густой бороде дьякона, начало копошиться и разбудило его: Ахилла громко фыркнул, потянулся, вскочил, забросил за плечи свой узел и, выпив на постоялом дворе за грош квасу,
пошел к городу.
Таким образом, если вам угодно, я, проезжая по России до места моего
приюта, получил уже довольно своеобычные уроки и составил себе довольно самостоятельное понятие о том, что может ждать меня
в предстоящем. Все, что я ни видал, все для меня было сюрпризом, и я получил наклонность ждать, что вперед
пойдет все чуднее и чуднее.
В Москве, этом, со времени Петра Великого,
приюте недовольных настоящим положением, «умные люди» перешептывались, что «
в последние годы, от оскудения бдительности, темные пятна везде пробивались через мерцание
славы».
В простом народе перемена царствования произвела радость, потому что время Екатерины было для него чрезвычайно тяжело.
— Я
пойду вечером с рапортом к Екатерине Ивановне и буду просить наказать весь
приют, если работа Палани Заведеевой не найдется до вечера… — проговорила она. — Строго будут наказаны старшие, средние и маленькие без различия. После дневного чая до ужина будут оставаться
в рабочей и работать штрафные часы. Или пусть та, кто подшутила такую злую шутку с Заведеевой, отдаст, возвратит ее работу. Поняли меня?
Сколько раз она, Дуня, забывала молиться по вечерам. Кое-как убирала по утрам
в горницах
приюта. Дорушке частенько завидовала, что та не сиротка круглая, что у той мать есть. Оскоромилась намедни шоколадной конфеткой, что Маруся Крымцева дала. Пашку, то есть Павлу Артемьевну, сколько раз ругала заглазно. А когда все
пошли «артелью» прощения у той просить, она, Дуня, прыснула со смеха, когда Оня Лихарева тишком Пашку индюшкой назвала. Ну, как тут не сокрушаться, когда грехов пропасть!..
Старшие выходили на «волю», младшие поступали
в приют, маленькие, смешные и робкие стрижки. Годы
шли незаметно и быстро…
Уехали из
приюта и поступили на учительские курсы Феничка, Паланя, Гуня Рамкина, Евгеша… Других воспитанниц разобрали на места… Лучшие рукодельницы водворились
в мастерские белошвеек и модисток… Старшие разлетались из приютского гнездышка… На смену их
шли средние… Подросло новое поколение девочек и заняло насиженное прежними гнездо…
Сколько верст я прошла — я не знала, не знала и
в какую сторону
шла. Наконец, после нескольких дней пути я окончательно выбилась из сил, мои башмаки разорвались, ноги распухли и были
в крови, я вся была как разбитая. По счастью, я пришла
в небольшой поселок — он оказался, как я узнала потом, по иркутскому тракту. Меня приняли добрые люди и дали мне
приют в избе. За это я стала им работать.
Он хотел написать матери, чтобы она во имя милосердного бога,
в которого она верует, дала бы
приют и согрела лаской несчастную, обесчещенную им женщину, одинокую, нищую и слабую, чтобы она забыла и простила все, все, все и жертвою хотя отчасти искупила страшный грех сына; но он вспомнил, как его мать, полная, грузная старуха,
в кружевном чепце, выходит утром из дома
в сад, а за нею
идет приживалка с болонкой, как мать кричит повелительным голосом на садовника и на прислугу и как гордо, надменно ее лицо, — он вспомнил об этом и зачеркнул написанное слово.
Шабельский (плачущим голосом). А черт меня возьми, нигде
приюта нет! (Вскакивает и
идет в дом.)
Темные промышленники шныряли повсеместно, но
приютом им был этот загородный «бедный обоз» с окружавшими его оврагами и лачужками, где
шло ожесточенное корчемство водкой и
в двух-трех повозках стояли румяные солдатки, приехавшие сюда
в складчину.
Тут он увидал разницу между неверными турками и своими единоверными нижегородцами и сразу понял, что ему от этих не отвертеться; сразу же,
в удовлетворение его долгов кредиторам, был продан с торгов его дом, который был так ничтожен, что
пошел всего за 45 рублей. После этого Баранщиков был на время выпущен из тюрьмы, но теперь семья его лишилась даже
приюта, которого у нее не отнимали, пока отец странствовал, ел кашу, служил
в янычарах и, опротивев одной жене, подумывал взять себе еще одну, новую.
Лавочник
в его же присутствии наскоро изъяснил о нем, что он «из-за Москвы», — «оголел с голоду»: чей-то скот пригнал
в Петербург и хотел там остаться дрова катать, чтобы домой денег
послать, но у него
в ночлежном
приюте какой-то странник украл пятнадцать рублей и скрылся, а он с горя ходил без ума и взят и выслан «с лишеньем столицы», но не вытерпел и опять назад прибежал, чтобы свои пятнадцать рублей отыскивать.
Жена долго еще шептала мне какую-то чепуху про деспота дядюшку, про слабость человеческую вообще и молодых жен
в частности, про обязанность нашу давать
приют всем, даже большим грешникам, и проч. Не понимая ровно ничего, я надел новый сюртук и
пошел знакомиться с «тетей».
Граф же Растопчин, который то стыдил тех, которые уезжали, то вывозил присутственные места, то выдавал никуда негодное оружие пьяному сброду, то поднимал образà, то запрещал Августину вывозить мощи и иконы, то захватывал все частные подводы, бывшие
в Москве, то на 136 подводах увозил делаемый Леппихом воздушный шар, то намекал на то, что он сожжет Москву, то рассказывал, как он сжег свой дом и написал прокламацию французам, где торжественно упрекал их, что они разорили его детский
приют; то принимал
славу сожжения Москвы, то отрекался от нее, то приказывал народу ловить всех шпионов и приводить к нему, то упрекал за это народ, то высылал всех французов из Москвы, то оставлял
в городе г-жу Обер-Шальме, составлявшую центр всего французского московского населения, а без особой вины приказывал схватить и увезти
в ссылку старого почтенного почт-директора Ключарева; то сбирал народ на Три Горы, чтобы драться с французами, то, чтоб отделаться от этого народа, отдавал ему на убийство человека, и сам уезжал
в задние ворота; то говорил, что он не переживет несчастия Москвы, то писал
в альбомы по-французски стихи о своем участии
в этом деле, [Je suis né Tartare. Je voulus être Romain. Les Français m’appelèrent barbare. Les Russes — Georges Dandin.